Кармилла [сборник] - Джозеф Шеридан Ле Фаню

черты лица правильные и тонкие, глаза — большие, темные и лучистые. Когда она распускала по плечам свои роскошные волосы, я любовалась, какие они мягкие, темно-каштановые, с золотым отливом. Мне нравилось запускать в них пальцы, дивясь их густоте и тяжести. Говоря что-то нежным бархатистым голосом, она откидывалась в кресле, я заплетала ее, расправляла локоны, играла с ними. Боже мой! Если бы я только знала!

Как я и сказала, были в ней черты, которые мне не нравились. Конечно, в ночь нашей встречи она доверила мне тайну своего детства, и это меня покорило, однако с тех пор, стоило мне начать расспрашивать о ней самой, ее матери, ее прошлом, обо всем, что касалось ее жизни, планов, людей, она была настороже и уходила от ответов. Возможно, расспрашивала я слишком настойчиво, а стоило бы уважать торжественное обещание, взятое с отца статной дамой в черном бархатном платье. Однако любопытство имеет беспокойный и бесцеремонный нрав, да и какая девушка покорно вытерпит, если подруга все от нее скрывает? Я задавалась вопросами: что плохого случится, если она расскажет мне о себе, когда я так горячо хочу об этом знать? Или она не верит в мою порядочность? Почему она не доверяет мне, ведь я поклялась, что ни словом до последнего вздоха не обмолвлюсь о ее секретах!

Она грустно улыбалась, упорствуя и не давая мне ни лучика надежды, и было в ее меланхолии что-то не по возрасту холодное.

Нельзя сказать, что мы ссорились из-за этого — она вообще не ссорилась ни по какому поводу. С моей стороны, конечно, было весьма дурно и некрасиво настаивать, но я правда ничего не могла с собой поделать. Вот только мои расспросы были совершенно бессмысленными.

То, о чем она соизволила поведать, по моему мнению, было вопиюще мало, какие-то крохи.

Все расплывчатые ответы можно было свести к трем пунктам.

Во-первых, ее звали Кармилла.

Во-вторых, она принадлежала к древнему и знатному роду.

В-третьих, ее дом находится где-то на западе.

Она не сообщила ни родовых фамилий своей семьи, ни названия поместья, не описала изображения на их гербе, даже не назвала страну, откуда приехала.

Вы, наверное, полагаете, что я беспрестанно одолевала ее расспросами? Вовсе нет. Я выжидала удобного случая, старалась действовать исподволь, намеками. Пару раз я пыталась спрашивать напрямик. Однако какую бы тактику я ни выбирала, меня ждал полный провал. Не помогали ни лесть, ни упреки. Должна отметить, что, уходя от ответов, она мило, смущенно и меланхолично опускала ресницы, страстно заверяя, что я дорога ей и она верит в мою честность. А еще искренне обещала: когда настанет время, я все непременно узнаю, — и у меня не было сил долго на нее обижаться.

Бывало, она обнимала меня нежными руками, прижималась щекой к щеке и шептала:

— Дорогая, твое маленькое сердечко саднит от обиды, но не думай, что я жестока, ибо и в силе, и в слабости я подчиняюсь непреодолимому закону моего естества. Если твое сердечко ранено, то мое дикое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге от моего глубочайшего унижения я разделяю твою безмятежную жизнь, а ты умрешь, да, умрешь самой сладкой смертью, если разделишь мою. С этим ничего не поделать, и чем ближе я буду к тебе, тем сильнее ты станешь отдаляться от меня и стремиться к другим. Посему не пытайся до поры до времени ничего узнать обо мне, просто верь мне всей своей чистой душой.

После подобных высокопарных речей она еще крепче обнимала меня.

Ее порывы и слова были для меня непостижимы.

Я пыталась высвободиться из этих нелепых объятий, которые, надо признать, случались не слишком часто, и, казалось, силы мне изменяли. Ее бормотание лилось в уши, как колыбельная, я словно впадала в транс, из которого выходила, лишь когда она отпускала меня.

В таком загадочном настроении она мне не нравилась. Во время этих сцен я чувствовала волнение, приятное, но чаще смешанное со смутным страхом и отвращением. Я была как в тумане, испытывала приязнь, перерастающую в обожание, и одновременно отторжение и отвращение. Звучит парадоксально, но я не могу по-другому описать свои чувства.

Прошло уже более десяти лет, но рука моя дрожит, когда я пишу эти строки. Воспоминания о тех ужасных событиях, которые мне невольно пришлось пережить, путаные и смутные, но сама история живо и ярко предстает перед моим внутренним взором.

Полагаю, в жизни каждого из нас есть события, когда чувства находятся в бурном смятении, а страсти накалены до предела, и впоследствии происходит так, что именно эти эпизоды уходят на самое дно памяти и забываются быстрее всего.

Иногда загадочная подруга могла час просидеть неподвижно, а потом вдруг брала меня за руку, крепко сжимала и вглядывалась мне в лицо. Щеки ее вспыхивали румянцем, глаза горели, и она тяжело дышала. Она пугала меня этим странным поведением, я испытывала одновременно любопытство и отвращение. В какой-то момент она порывисто обнимала меня и шептала, чуть не плача: «Ты со мной, ты должна… мы всегда будем вместе». Затем резко откидывалась в кресле и закрывала глаза руками, а я едва не падала в обморок, трепеща.

— Разве мы родственницы? — с пылом спрашивала я. — Что ты такое говоришь? Может, я напоминаю тебе кого-то, кого ты любишь? Знай, мне это не нравится. Я тебя совсем не знаю и не понимаю, что происходит, когда ты так смотришь на меня и говоришь такие слова!

Она вздыхала, отворачивалась и отпускала мою руку.

Ее непонятные порывы не были похожи на притворство или шутку, и я словно блуждала в потемках, пытаясь найти хоть какое-то удовлетворительное объяснение. Это выглядело как внезапное выплескивание подавленных чувств или инстинктов. Не было ли у нее, несмотря на заявления матери, кратковременных припадков безумия? Или здесь таился какой-то обман и она скрывала свое истинное лицо? В старинных романах описывались подобные случаи. Может, юноша переоделся в женское платье и пробрался в наш дом с помощью хитрой опытной авантюристки. Однако хоть эта гипотеза и льстила моему тщеславию, слишком многое ее опровергало.

К тому же между редкими бурными порывами Кармилла вела себя совершенно обычно: то веселилась, то тосковала. Порой я ловила на себе ее взгляд, полный неизбывной грусти, а иногда мне казалось, что я для нее пустое место. Манеры ее были совершенно женственные, если не считать непонятных приступов. В движениях сквозила вялая томность, совершенно не совместимая с тем, как ведут себя мужчины в добром здравии.

Привычки ее в некотором смысле